Свидетельство Петра Лося, детство которого прошло в украинском селе под немецкой оккупацией, — это живой голос истории. Три года ада, голод, расстрелы детей и демографическая катастрофа, оставившая деревню без мужчин, — все это зафиксировано в его рассказе. Эти воспоминания особенно важны сегодня, когда предпринимаются попытки переписать итоги Великой Отечественной войны. Читайте эксклюзивный материал «АиФ» — очевидец о том, как выживали в оккупации и что принесла Победа.
Три года в немецкой оккупации: как дети прятались на болотах
Петр Петрович Лось детство провел на Украине, три года — в немецкой оккупации. Его рассказы о том периоде записала и прислала в редакцию «АиФ-Юг» Анна Суханова из станицы Староминской:
«Живые рассказы Петра Петровича особенно ценны сейчас, в период разгула национализма в странах ближнего зарубежья и принижения значимости роли СССР в победе над фашизмом. Мне бы хотелось, чтобы люди знали от свидетеля тех событий, как это было. К большому сожалению нашей семьи, Петр Петрович, последние годы обитавший в Анапе, недавно ушел из жизни. Я постаралась сохранить стиль рассказчика, мне показалось это важным, пусть все слышат его голос…»
Далее — с его слов.
В оккупации Свинопухи, что в 28-ти километрах от районного центра Репки и в 80-ти километрах от Чернигова, были три года — с лета 1941 года по сентябрь 1943 года. Помню, мать порезала ногу косой, находилась дома. Прибежал сосед, старик: «Хфедора, почему сидите?! Немцы уже в клубе, люди на болота бегут!» Мать схватила Леонида на руки, мы за юбку уцепились. Побежали на болота, жили там до холодов, прятались сами и хоронили скот. Немцы в это время жили в деревне как хозяева — смеялись, обливались из колодца, ни с кем не церемонились, могли и убить. Осенью на болота пришел комендант и сказал возвращаться обратно, убирать урожай. Кто посмелее, стали приходить в деревню. Днем мы жили за домом в окопе, который вырыли на две семьи. Ночью перебирались в избу. Немцы опасались партизанов и ночевать уезжали в Чернигов.
Немецкий порядок и расправы: расстрелы за велосипед
Немецкая армия ушла вперед, а оккупационные части остались в селе, занимались устройством, избирали старосту путем выборов. С немецкой педантичностью всех подсчитали и обложили данью — сельчане должны были сдавать молоко, сухари, яйца, живность, кто что имел. Жандармерия на оккупированной территории устраивала суд. На полицаев надежды не было. Во всем царил немецкий порядок.
Был случай. Девчонка была в партизанах, ночью приходила домой к родителям. Донесли. Полицаи под утро окружили дом. Она выскочила, побежала по полю. Стреляли. Три дня тело не разрешали убирать, потом люди ночью похоронили… Дядьку-родственника по материнской линии избрали председателем. Кто-то донес, что Семен для партизан выделяет зерно. Не разбирались. Забрали в Чернигов. Не вернулся…
Враждебность была к немцам всегда. Как-то весной играли с хлопцами в снежки. Немец в шинели, каске стоит и пишет агитку мелом на заборе: «Не подчиняйтесь коммунистам и комиссарам!» Снежок попал в каску. Мы остолбенели. Он резко обернулся — и за нами! Мы сиганули под ворота тока, а брат Миша застрял. Немец со всей силы пнул ребенка. Мы рассказали все матери. Она (не побоялась!) стала шуметь. Вышел «главный». Мать ему сказала, что солдат побил ребенка. Начальник вынес матери кусок мыла и хлеба. Мы глупые были, потом беззлобно посмеивались над Мишкой — мол, давай, зарабатывай! Как только живы остались?
Был и другой случай. Ехали два немца на велосипедах, оставили их без присмотра. Мальчишки забрали один велосипед, чтобы покататься. Немцы догнали их, побили, закрыли в сарай. Хлопцы освободились и опять стащили велосипед. Детей расстреляли.
Демографическая катастрофа: как война лишила деревню мужчин
Много девушек красивых забрали в Германию. Только подрастали — сразу увозили. Работали они там под жестким контролем, были еще несовершеннолетние. Вернулись после войны через 5 лет уже взрослые. Но после плена уходили из жизни быстро. Долго не жили… Была демографическая драма в селе. В России… Девушкам, которым в сорок пятом исполнилось по 17-19 лет, не за кого было замуж выходить! В село не вернулись 300 человек. Девушки подрастают, а мужчин нет. Случалось, фронтовики жили на две семьи. Они тоже были молодые — им по 30 лет было или чуть более. Их было мало. И сколько судеб женских было изгажено, испорчено… И не вдова, и не жена.
Как выживали: одежда из шинелей и работа детей
Мать звали Хфедора Кирилловна. Она осталась вдовой в 27 лет! Трое на руках: Мише — девять лет, мне, Петру, — семь, Леониду было шесть. Попробуй всех накорми, обуй, в школу отправь. Нужно купить вещи в зиму, купить перо, книги, тетради. Колхоз денег не давал. Все лето мать растит кабанчика, зарежет, продаст. Я повзрослел, научился плести корзины из лозы. Делал за день 2 корзины, одна стоила 2-3 рубля.
Так было заведено, что мать говорила: «Хлопцы, печь затопить, хворост собрать!» И всегда все было сделано. Она нас не била, не ругалась. Мы привыкли все выполнять беспрекословно. Дети быстро взрослели. Бывало, весной на полях ручьи вымачивали посевы пшеницы и овса, и там вырастала хорошая трава. Мы эти островки замечали, садились на лошадь, выкашивали и привозили сено домой. Работали мы и в колхозе, таскали копны летом. Маленькие дети в деревне пасли коров с улицы, ребята постарше — коней. Поражаюсь, как мать нас вырастила. Многие дети побирались по селам, хлеба просили.
Мать выращивала лен. Его обрабатывали: мочили, стебелек должен был «струхнуть», на терницах ломали, выбивали сухой лен в волокно. Это долгий процесс, всю осень и зиму этим занимались. Потом холодными вечерами пряли и ткали полотно на ткацких станках (кроснах). Затем ткань отбеливали хлоркой, известью, красили, закладывали в воду. Отец еще до войны привез швейную машинку, мать шила кальсончики и нательные рубашки. Для наружной одежды (брюки, рубашки) мать покупала ситец, красила полотно. Сама шила телогрейки.
Обувь изготавливали из солдатских шинелей, которые покупали на рынке. Чтобы эти суконные бурки не вымокали, делали «бахилы» из автомобильных камер. Их носили и взрослые, и дети. Но большинство односельчан ходили в лаптях.
Голод и учеба: что ели и как учились дети после войны
Настоящий хлеб я поел, когда в октябре 1957 года на сборном пункте в армию нас позвали на обед. Мне было 19 лет… Хлеба в деревне не было. Чищеная картошка отваривалась, мялась под пюре, раскатывалась — это называлось «корэш». Иногда мать посыпала эту лепешку мукой. Утром ели супчик. На обед обязательно борщ. Вечером — каша или галушки.
Дети ели щавель на лугах, паслен. Эти ягоды росли вдоль забора как сорняк, черные, приторные, как черемуха, по вкусу — не очень. Все, что росло фруктовое, не поспевало, съедали зеленым… Ходили по болотам, разоряли гнезда чаек, уток, чибисов, куличиков. Болот было много, в кочках гнездовались всякие птицы. Много было гнезд.
В первом классе мы учились в помещении склада. Было очень холодно, иногда засыпали в одежде на рубленых лавках. Были две школы — семилетки в райцентре Репки и в Церковичах. После войны построили три школы в частных хатах, здания утеплили. В школе-семилетке учились дети с двух деревень — с нашей и с Буянки, а также с хутора Чумака. Учились даже переростки. Приходили в школу с гармошкой, заигрывали с девчонками. Тот, кто окончил 7 классов, считался грамотным человеком, это было хорошее образование, можно было поступить в любой техникум, в училище.