«Меня всегда удивляла культурная централизация в нашей стране — будто на ее музыкальной карте существует только Москва и Санкт-Петербург. А все остальное — за скобками. Моя задача — вывести музыкальную культуру за скобки», — говорит Роман Матыцин, автор документального исследования музыкальной жизни Краснодарского края до 90-х годов XX века «Ритмы южной окраины». Что объединяет казачьи хоры XIX века, рокеров XX и рэперов XXI; кто считает Кубань культурным гетто; почему в литературе региона нет своего Шолохова, в чем местным музыкантам стоило брать пример с Летова, — об этом и многом другом Роман Матыцин рассказал «АиФ-Юг».
От хора до грува
Федор Пономарев, «АиФ-Юг»: Роман, вы выпустили книги о кубанской популярной музыке с 30-х по 90-е годы прошлого века. Сейчас трудитесь над продолжением. За время работы поняли, что объединяет наших музыкантов разных жанров и эпох?
Роман Матыцин: За книгу я принялся, потому что всегда удивляла культурная централизация в нашей стране — будто на ее музыкальной карте существует только Москва и Санкт-Петербург. Позже, благодаря усилиям Егора Летова, с оговорками появилась Сибирь: Екатеринбург, Новосибирск, Омск. А вся остальная страна будто в скобках. И моя задача — вывести музыкальную культуру края за скобки. Кстати, централизация — это не только наша особенность, в Британии, чтобы добиться успеха в музыкальной сфере, надо ехать в Лондон. Во Франции — в Париж. А в США ситуация другая — в южных штатах слушают своих, тех же «Линирд Скинард». В северных — своих.
Мне совершенно непонятно, почему у нас совсем не развита культурная самоидентичность. Да, Краснодарский край знают благодаря сельскому хозяйству, виноделию, туризму, Кубанскому казачьему хору. Но ведь и местные музыканты могут быть послами региона — в тот же Питер немало людей ездят для того, чтобы побывать в местах Виктора Цоя.
Край с музыкальной точки зрения имеет богатые традиции — взять ту же казачью песню. Сейчас ее представляет ККХ, но он в современном виде образовался в 1974 году. А традиция идет с XIX века, причем пели тогда по-другому — убедился в этом, когда слушал на шеллаке много эмигрантских хоров 20-х годов прошлого столетия. Рассказываю я это к тому, чтобы привести к ответу на вопрос: все виды музыкального искусства на Кубани развивались либо в фарватере казачьей песни, либо в противопоставлении с ней. Академическая музыка у нас появилась как аккомпанирующий состав хоров — с развитием городской среды людям понадобились театры, рестораны с музыкой. И тогда из аккомпаниаторов стали собираться оркестры. Когда стало ясно, что они существенно отстают от московских и санкт-петербургских, с помощью известного мецената Саввы Морозова на Кубань пригласили итальянского композитора и дирижера Эудженио Эспозито.
Джаз в XX веке у нас зародился как аккомпанемент к фильмам — в кинотеатрах выступали настоящие оркестры. В 70-е годы прошлого века появились коллективы, которые играли джаз уже более осмысленно. Делали они это в ресторанах, например, в самом известном краснодарском в то время с названием «Курень», откуда вышел такой известный деятель, как Леонард Гатов.
— Семидесятые в СССР — это ведь время вокально-инструментальных ансамблей?
— Край они тоже не обошли стороной — в книге много внимания уделяю ВИА. Такие коллективы, как ВИА «Ива», «Живая вода», любили фолк и, глядя на тех же «Песняров», делали свою музыку — смешанный с джазом рок с обязательными вкраплениями казачьего фолка. Краевая филармония поддерживала это направление.
В 80-е, когда рушился Советский Союз, фолк-наследие в среде рок-музыкантов стали считать чем-то недостойным. Мол, «колхоз» исполнять в такой манере. Тогда пытались копировать западные образцы, играть «по фирме» — как «фирмачи», так со времен фарцовщиков называли иностранцев, у которых можно было кроссовки модные выменять или еще что-нибудь. Но точно скопировать западные образцы никогда не получалось по разным причинам: не было техники, студий, да даже речевой аппарат у нас по-другому построен. В итоге музыканты хотели играть как западные группы, но на выходе получался уникальный продукт, который сейчас называют «советским грувом». И у этого продукта есть ценители во всем мире — знакомый из Японии, например, коллекционирует.
Несмотря на такое отношение к фолк-основе, краснодарские группы «Дрынк» и «Н.Е.Т.» в девяностые не стеснялись обращаться к корням. В то время наша аутентичность в музыке еще как-то жила — даже по «Ласковому маю» слышно, что это советская группа. И дело не в языке, а в гармонии, мелодике, инструментах.
В России любят четкую, внятную мелодику — именно такая музыка испокон веков трогает сердца наших людей. Поэтому и «Битлз» у нас популярней «Роллинг Стоунз», при всем уважении к последним.
Современная же музыка делается как под копирку, она рассчитана на продажи на стриминговых сервисах, так что об аутентичности говорить не приходится — в культурном плане все стремятся к глобализации.
Единоличность в менталитете
— Если не ошибаюсь, вы говорили, что такое яркое явление в отечественной музыке, как сибирский панк, стало известным и раскрутилось благодаря пиару и личности Егора Летова. Почему у музыки Юга так не получилось — личности ведь тоже были? Тот же Александр Эбергардт, которому в книге вы посвятили немало внимания?
— А что значит «получилось»? Выйти из региональной повестки на федеральную? Так тех, кому это удалось сделать, по пальцам можно пересчитать. Летов с «Гражданской обороной», и сибирский панк вообще, свердловский рок-клуб, московский, ленинградский — вот и все, пожалуй. Да и там из огромного массива групп известными становились несколько. Так что «получилось» только у четырех регионов, а такие большие части страны, как Юг, Дальний Восток (несмотря на успех «Мумий Тролля») — не смогли. У нас в этом плане показательная судьба — существует убеждение Москвы и Санкт-Петербурга, что у нас здесь культурное гетто. Мол, кугуты, сельскохозяйственный край, что с них взять.
— И со временем такой взгляд не меняется?
— Более того, я считаю, усугубляется — даже несмотря на стадион, парк Галицкого, благодаря которым о Краснодаре в последнее время стали говорить более серьезно.
— И в чем причина такого к краю отношения?
— Тут целый комплекс, который зиждется на двух слонах: культурном высокомерии центра и нашем принижении себя, святой уверенности многих, что культура если и существует, то не здесь. А мы, мол, крестьяне, колхозники. Даже когда я брался за книгу, мне говорили: «Да что ты, у нас же ничего нет». А, оказывается, что огромное количество людей на Кубани что-то делали, создавали и двигали культуру. Почему получилось у Летова с компанией? Потому что он плевал на московских и прочих критиков и делал то, что сам считал правильным. Так он Москву и завоевал — поэтому теперь все критики о нем с придыханием говорят. У него хватило наглости и понимания своей особенности, чтобы положить болт на эту тусовку. А у нас, на Юге, принято делать с оглядкой, смотреть, что скажут, как оценят — да плевать на это надо.
— Может, все-таки дело в личностях — ведь и в литературе у Кубани нет своей глыбы, сравнимой, например, с ростовским Михаилом Шолоховым?
— У нас существует определенный писательский массив, который абсолютно неизвестен. Многие ли знают Михаила Грешнова, который писал прекрасным языком крепкую советскую фантастику? Но все это писательское сообщество так и не выкристаллизовалось в одного яркого представителя региона. И тут мы подошли к еще одной особенности края — у нас все атомизировано, люди культуры не объединяются, а стараются работать поодиночке. Все попытки объединиться проваливаются. Единоличность — часть нашего менталитета, ведь и в колхозы казаки не спешили вступать.
Массив для мифа
— Во второй книге, где речь пойдет о музыке 90-х и нулевых, не планируете рассказать о южном рэпе — все-таки в этом жанре кубанским и ростовским исполнителям удалось создать свое звучание?
— Да, планирую целую главу — если уж говорить о краснодарском рэпе, то я был свидетелем и участником событий, которые там происходили на заре его развития. Хорошо знаю Сашу Сэта Боровика (рэпер, продюсер, участник группы «Мэриджейн») и всю компанию, «Касту» несколько раз привозил в Краснодар. Я считаю, тогда на Юге делали крутейшую музыку на уровне страны. Это потом они стали довольно неуклюже умничать в своих песнях. А поначалу имели под собой некую уличность, дворовость, хоть ребята интеллектуально развитые. Но сам жанр, как ни крути, зародился в частных дворах Ростова-на-Дону и Краснодара. Не секрет, что поначалу они косили под «Ву-танг клан», но благодаря корням, южным фрикативным согласным получалась своеобразная музыка. И, на мой взгляд, она была великолепной. На моих глазах рождалась группа «Триада»: Вова Нигатив, Леша Дино.
— От казачьих хоров и джаза — до рэпа. И все-таки, возвращаясь к началу, что объединяет музыкантов Кубани с XIX по XXI век?
— Южный подход — наша знаменитая расслабленность, которая и в музыке слышна. В некотором смысле даже фатализм, при котором люди главным своим долгом считают свободу, отсутствие каких-либо обязанностей. Кстати, раз мы коснулись Шолохова — в его произведениях у казаков, несмотря на тяжелый труд, присутствует такая звенящая, экзистенциальная свобода в головах. Такой подход дает возможность задумать что-то большое, но мало шансов создать, ведь культурный продукт — это все-таки работа писателя, художника, композитора. Труд, который требует не только порыва, но и усердия. А когда чувственное начало преобладает, многое рассеивается. Поэтому, я думаю, проблема культуры Юга России заключается в том, что многие люди что-то делали, но не доводили до конца. В музыке это чувствуется по записям прошлых лет — например, у новороссийского ВИА «Строитель-77» есть два потенциальных хита. На один, «Пропало лето», я убедил одну из групп кавер сделать.
И дело не только в людях творческих, но и в тех, кто должен культуру исследовать, собирать по крупицам. Почему критики, культурологи, исследователи мало собирают рукописи, мало ездят? А ведь этим надо заниматься. Я практически не вижу социокультурных исследований второй половины XX века, связанных с музыкой или литературой региона. Почему выстрелила моя книга? Потому что для нее занимался полевой работой: сидел в архивах, слушал людей, ходил по блошиным рынкам, находил «кости» (так на слэнге называются п a9a одпольные пластинки из рентгеновских пленок, которые кустарно делали в СССР), журналы. Поэтому и нет у нас культурного массива — те, кто должны его собирать и исследовать, почему-то этого не делают. А ведь именно такая работа создает фундамент — успех Егора Летова, московского, ленинградского рок-клубов зиждется в том числе на журналистах, исследователях — тех, кто рассказывает о музыке, подает ее. Про того же Летова и сибирский панк писали самиздатовские журналы «Ур Лайт», «Контркультура». И наш миф нужно создавать, писать о музыке региона, объяснять, рассказывать — чем я и занимаюсь.
— То есть сама музыка — лишь часть мифа, но чтоб сделать его полноценным, нужно еще рассказать о нем, оформить в историю?
— Правильно: систематизировать, каталогизировать, привести в порядок. Еще раз повторю, когда видишь перед собой огромный массив информации о нашей музыке, понимаешь, что ему просто не дали ума. И первый шаг — обработать массив информации и создать основу для нашего мифа. Говорить о том, что у нас на Юге не создается в культурном плане ничего конкурентоспособного, — это бред. Просто делать нужно круто и с особой своей аутентичностью.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
