Удивительную историю о сильной женщине, которая в годы войны проехала через полстраны, пробралась через линию фронта, чтобы увидеть пленного мужа, прислал в редакцию «АиФ-Юг» Николай Лемиш из станицы Каневской Краснодарского края.
«У тебя двое детей, надо жить»
На стене у меня висит пожелтевшая фотография. На ней — два солдата. На оборотной стороне снимка надпись: «Карело-Финская АССР, 1940 год». Один из бойцов — мой дядя Никита Алексеевич Телятник. На мой вопрос, где находится Карелия, мама еще в 1955 году сказала:
«Это очень далеко, там такие снега...»
А еще добавила, что ее подруга Поля (муж которой был нашим дальним родственником) была в 1943-м в тех далеких краях, ездила к мужу в немецкий концлагерь.
А когда я повзрослел, она рассказала эту удивительную историю, в центре которой самоотверженный подвиг женщины.
Февраль 1943 года выдался на Кубани суровым. Только прогнали немцев. Кругом царили разруха, холод и голод. Потихоньку оживали колхозы. В один из вьюжных вечеров Полина, звеньевая полеводческого звена, решила заночевать в бригаде. Двое детей ее оставались на попечении свекрови, поэтому переживать за них не стоило. Ворочаясь на жестком помосте, застеленном соломой, она долго не могла уснуть, а потом словно провалилась. Снилось, что она с мужем Кириллом на Всесоюзной сельхозвыставке в Москве. Последнее письмо от него пришло еще до оккупации в июне 1942 года.
В военкомате Полину уже знали. Капитан молча показал рукой на расшатанный стул. Порывшись в бумагах, отдал одну из них Полине. У нее от ожидания неизвестности помутилось в глазах, дышать стало нечем. Буквы запрыгали перед глазами.
«Тебе плохо? — услышала она вопрос офицера. — На, выпей воды и успокойся. Он не погиб, пропал без вести. Поверь мне, на фронте всякое бывает... Твой муж, может, жив. Возьми себя в руки и успокойся. У тебя еще двое детей, жить надо ради них».
В тот же день бригадир подал ей замусоленный треугольник. Буквы вновь расплылись. Страшно боясь, что написанное там добьет окончательно, она протянула раскрытое письмо обратно. Тот медленно прочитал вслух. Писал солдат, бывший с мужем Полины в немецком плену где-то в Карелии. Они готовили побег, но Кирилл заболел, и поэтому автору пришлось бежать одному. В письме был и адрес поселка с необычным названием, где находится концентрационный лагерь. Охраняли его слабо, но там давил мороз и лежали снега. Ослабленные и голодные беглецы гибли от холода. А ему повезло — спасли местные жители. В последних строках он передавал напутствие товарища по несчастью семье: «Прощай, моя дорогая, не знаю, свидимся ли мы, береги детей!»
Через разрушенную фашистами страну
К утру у Полины созрело твердое решение: во что бы то ни стало, пусть даже с риском для жизни, но она поедет к мужу. Только бы увидеть, только бы застать его в живых! Для «путешествия» требовались документы. У Полины, к счастью, имелся паспорт, полученный еще до поездки на сельхозвыставку. Сейчас получить его было бы просто нереально. Путь через разрушенную фашистами страну был непростым — в самом его конце солдаты сообщили о том, что фронт уже недалеко. Если раньше ее отпускали с предостережениями, что дальше идти нельзя, то теперь говорили, что в лучшем случае она отделается арестом.
Как-то Полину даже под конвоем привели сначала к одному командиру, а затем к другому, рангом повыше. Последний, с воспаленными от недосыпания глазами, вначале ничего не хотел слушать, требуя объяснить, как она, гражданский человек, попала в прифронтовую полосу. Снова пришлось рассказывать все с самого начала. Узнав, откуда она родом, офицер сменил гнев на милость и признался, что сам с Кубани. И сообщил, что последний раз был дома в 40-м году, и спросил, прогнали ли фрицев с Кубани, где у него остались три дочери, жена и мать.
О многом поговорила Полина с тем майором. Словно Бог послал ей его. Он не только распорядился определить путницу на ночлег к связисткам, но и поделился с ней продуктами. Вечером следующего дня она должна была с разведгруппой попасть на территорию, занятую врагом. Все оказалось просто. И через время оказалась она у лагерных ворот. В морозном воздухе зазвенела песня, знакомая до боли. Хор простуженными голосами пел: «Ты, Кубань, ты наша Родина ...» Женщина оторопела. Откуда? И тут на крыше низкого барака она увидела мужчин в солдатских шинелях и телогрейках. Пели они. Охранники сначала не реагировали, позже на вышке заблестели огоньки. Прострекотала короткая пулеметная очередь, после которой несколько певцов медленно сползли с крыши. Остальные спрыгнули в снег. (Рассказывая мне об этом, мама всегда плакала...) Живые скрылись в бараке. Полину поразило пение гимна Кубани, запрещенного советской властью. Видать, и немцы его не жаловали.
«Така наша доля...»
Немцы заметили нежданную гостью. Один из них пролаял что-то малопонятное и направил в ее сторону автомат. Офицер потребовал немецкий документ, удостоверяющий личность. Вместо аусвайса Полина протянула ему золотую монету. Немец осклабился и произнес:
«О, Golden!»
Не дав ему опомниться, Поля назвала имя и фамилию мужа, вспомнив даже его лагерный номер, который осмотрительно указал в полученном ею письме его сбежавший товарищ. Под конвоем автоматчиков к ней вывели худого и изможденного солдата. Что-то до боли знакомое было в его облике. Только вблизи она узнала мужа. Кирилл, приблизившись к ограде, протянул руки через просветы «колючки» и обнял жену.
«Як там диты, вжэ пидрослы? — спросил Кирилл, нарушив молчание. — На кого ты их оставыла?»
«Там мамо на хозяйстви», — ответила Полина.
Супруг смотрел ей в глаза и видел, как по щекам ее скатываются слезы страданий. Затем спросил:
«Як же сыл в тэбэ хватыло, сэрдэнько мое? Як же ты зумила дойихать досюда?!»
Спустя три недели, как они и договорились с мужем при прощании, она заказала в церкви заупокойную службу…
И, не получив ответа, закивал головою. Теперь спрашивала Полина. Кирилл ответил, что воевал он во второй ударной армии, которую подло сдал врагу генерал Власов. После победы под Сталинградом немцы стали сдержанней относиться к военнопленным. Генерал-предатель Власов, согласившись на сотрудничество с фашистами, сформировал целую армию из советских военнопленных. В этом пересыльном лагере было много пленных из исконно казачьих областей Кубани, Дона и Терека. Немцы считали казаков храбрыми солдатами, поэтому и голодом, и холодом, и угрозой расстрела пытались склонить к предательству.
Кубанцы, которых в лагере было больше всех, не сдавались. И гимн своей малой родины, Кубани-матери, они пели все. С каждым днем их становилось все меньше, но Родину казаки не продавали.
Кирилл, гладя ее руки, говорил, чтобы берегла детей, а как вырастут, рассказала, что отец их погиб в бою с фашистами.
«А тэпэр, люба моя, иды з Богом обратно, та бырыжи сэбэ, тэбэ ждут диткы. Хай Боже тоби помогае. Прощай, моя люба! Нэ горюй, дорогэсэнька. Така наша тут доля. Я погыбну з усимы...»
Не сдержавшись, не ощущая колючей проволоки, она прижалась к его щеке и заплакала навзрыд. Потом, оторвавшись и как бы пытаясь запомнить его на всю жизнь, смотрела через пелену слез и, поцеловав, увидела, что немец явно злится.
«Иды, иды, Поля, швыдче!», — сказал Кирилл.
Оглянувшись, она увидела, как Кирилл вцепился в колючую проволоку, глядя ей вслед.
На Кубань Полина вернулась зрелой и умудренной опытом женщиной. В волосах ее, цвета вороньего крыла, появилась броская седая прядь. Спустя три недели, как они и договорились с мужем при прощании, она заказала в церкви заупокойную службу о погибшем на поле брани рабе божьем Кирилле. С того времени косынка или платок черного цвета всегда покрывали ее голову.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
