Самые пронзительные воспоминания о военном детстве: смерть младшего брата, уход на фронт и возвращение домой отца, суровые будни мамы, поиски пропитания, потеря продовольственной карточки и яркий вкус списанного яблока — то, что запомнила девочка о тяжелых военных годах, записал и прислал на конкурс «Война глазами детей» Юрий Богатов из Славянска-на-Кубани.
Будни детей войны: тяжелые испытания в глубоком тылу
Весна на Урал приходит поздно. Вторая военная весна. Галя стоит на барачном крылечке, руки за спину, и щурится на долгожданное солнышко. Не просто так стоит. Выполняет ответственное поручение мамы. В тенистом углу она устроила из деревянных ящичков загонку для цыплят, недавно отлученных от квочки. Галя стережет копошащихся в земле цыплят от ворон.
Девочка со своими обязанностями справляется. Ведь ей уже целых шесть лет. А вот ее братик Юра, родившийся уже после ухода отца на фронт, навсегда остался годовалым. Его отняло у жизни воспаление легких. Нужно было усиленное питание...
Когда приходил по реке катерок из райцентра и привозил продукты и почту, мать надевала на плечо большущую почтальонскую сумку, получала под роспись письма и газеты. По немногочисленным баракам разносила их быстро. А нести почту на КПП исправительно-трудового лагеря нужно было лесом километра три. За Юрочкой присматривала Галя.
«Братик, не плачь! Водички хочешь?»
Подносила жестяную полулитровую кружку к его пылающим губам. Мальчик жадно пил.
Однажды мать вернулась к уже холодному трупику сына. И сейчас они идут на его могилку.
Память о фронтовиках: как семьи ждали возвращения отцов
На время их похода цыплята будут ютиться в ящике, накрытом марлей, в серой комнатушке с одним оконцем. До войны зесь теснились трое. Папа, мама и маленькая дочка. Две железные кровати, столик у окна, самодельная вешалка, прибитая к внутренней стороне двери, — вот и вся обстановка. Галя отлично помнит тот теплый летний день, когда все вокруг рыдали, а она смеялась. Отец подбрасывал ее над головой, улыбался во все лицо, ловко ловил и снова подбрасывал.
«Галочка, помогай маме!», — сказал он, ставя дочь на землю.
Вскочил в седло коня, полагавшегося леснику, и поскакал берегом в райцентр. Не стал дожидаться катера, торопился в числе первых добраться до военкомата, чтобы добровольцем отправиться на фронт.
«Вернусь с победой!», — только и успел крикнуть на прощание.
Тропка к местному кладбищу вела в противоположную от лагеря сторону. Было оно маленьким, два десятка могил, не больше. И сейчас, спустя восемь десятков лет, Галина Дмитриевна нашла бы могилку брата на заброшенном погосте, хотя с победного сорок пятого живет в другом регионе большой страны. А тогда свежий холмик еще не порос травой, и березовый крест на нем не почернел, не сгнил. Мать не плакала. Только лежала на этой невысокой насыпи, обхватив ее руками, как бы обнимая. Галя сидела на траве рядом и тихо всхлипывала.
Потеря хлебной карточки: трагедия ребенка военного времени
Через пару дней заболела и она. Ходила по поручению мамы с хлебной карточкой в сельпо. Магазинчик стоял прямо на пристани, и продукты в него выгружали с борта приходившего из райцентра катерка. Рядом с мостками пристани всегда качался на волнах плот из случайно прибитых к берегу, оторвавшихся от основного потока, стволов стройных сосен. Ну, как не походить, не поскакать по этим бревнышкам?! Недалеко, рядом с бережком. Так забавлялись все дети поселка. Продавщице тете Вере в сельпо все равно не было видно даже из двух окон — оба выходили на речную ширь. А больше ругать детвору за баловство здесь было некому.
Продавщица услышала сначала испуганный крик девочки, а потом — ее плач. Вера сразу поняла, в чем дело. Стрелой вылетела из магазина. Увидела барахтающуюся в воде Галю. Та отчаянно цеплялась за один из стволов сосен, между которыми она застряла. Кирзовые сапоги продавщицы, в отличие от худых ботиночек девчушки, не скользили на бревнах, и скоро тетя Вера держала на берегу в объятиях продрогшую, плачущую Галочку.
«Ножка болит...», — держалась за ушибленную правую коленку спасенная. Продавщица спохватилась, стащила с безутешной девочки мокрое платьице, скинула с плеч пиджак, завернула в него Галю и спросила:
«Мама дома?»
«Дома. Она меня убьет».
Вера выхватила из внутреннего кармана пиджака ключ, с Галей на руках подбежала к двери магазина, закрыла ее и заспешила со своей несчастной ношей к баракам.
Мать, увидев их в дверном проеме комнатушки, выронила из рук нож, которым чистила возле керогаза на столе картошку.
«Карточка», — без вопроса, упавшим голосом произнесла она.
Так вот почему Галя причитала всю дорогу: «Мама меня убьет!» Хлебную карточку, выпущенную девочкой из рук при падении в реку, Кама унесла далеко вниз по течению. А месяц только начинался...
«Дуся, я с вами поделюсь, дотянем», — сказала Вера.
Опустила Галю, завернутую в пиджак, на кровать, подошла к Евдокии и приобняла ее. Солдатки плакали долго и горько.
Галя мечется в жару, как когда-то братик Юра. Мать понесла почту в лагерь. За цыплятами на улице сейчас следить некому, поэтому они копошатся в той же загонке из ящиков, но в комнате. На полу перед кроватью стоит пол-литровая жестяная кружка. Она уже пуста. Девочку лихорадит, и вся вода выпита. «Пи-пи-пи!» — пищат цыплята. Тоже хотят воды? Да вот же она, в старой, без ручки, закопченной сковороде, служащей поилкой.
Галя сбрасывает с себя на пол скукоженное верблюжье одеяло, пытается встать на ноги, но падает на коленки. Стонет от острой боли в ушибленной правой. И так хочется пить! А вода в поилке совсем близко, стоит подползти.
Евдокия по гроб жизни будет видеть эту картинку в ночных кошмарах. Открывает дверь в комнату, а там... Дочь лежит на полу, по-собачьи лакает из старой сковороды. Ящики разметаны, и цыплята бегают по всему полу.
Мама давно обещала сводить на заброшенное поле подсобного хозяйства сплавучастка. Говорила, там можно еще чем-нибудь разжиться — находили в бурьяне, захватившем огород, то морковку, то брюкву, репу. Порой самосев был ничего, чаще — перемерзший. Однако все шло в пищу. И когда Галя наконец выздоровела, пошли. Возвращались они домой с одной перемерзшей репой.
Вкус гнилого яблока: как выживали дети в тылу в годы войны
«И долго ты так стоять будешь?», — потеряв терпение, спрашивает Вера.
Галя глаз не сводит с горки мелких дряблых яблок на полке сзади продавщицы.
«Тебя мать за чем послала?», — допытывается работница прилавка.
Галя очнулась как ото сна и спешит ответить:
«Ни за чем! Я гуляла у пристани и зашла. Просто так. Посмотреть».
«Посмотрела?»
«Да».
«Ну, иди тогда домой».
«А сколько стоят яблочки?»
«Ты же понимаешь цифры. Они на ценнике».
«У нас таких денежек нет...»
«Я знаю, деточка. Иди домой».
Галя отрывает взгляд от прилавка, разворачивается, идет к двери. Собирается ее толкнуть, но вдруг поворачивается к тете Вере и спрашивает:
«А вон то, желтенькое?»
Рядом с аккуратной горкой яблок лежит одно, действительно воскового оттенка.
«Деточка, оно морхлое», — с неизбывной горечью в голосе говорит Вера.
«Мох.. мохлое?» — не понимает девчушка.
«Испорченное, гнилое. Отложила я его на списание».
«Сколько стоит мохлое?»
Вера осторожно берет гнилой фрукт, протягивает его на ладони Гале:
«Нисколько».
Девочка подбегает, хватает яблоко и выбегает с ним из магазина. Тонкая кожица плода лопается, забродивший сок течет струйками по пальцам, по ладони... Опустившись тут же, у дверей сельпо, на неструганые доски пристани, Галя жадно съедает, запихиваясь, гнилое яблочко.
Отец, как и обещал, вернулся с победой. Подхватил дочурку, хотел подбросить над головой. Галя обняла папу за шею, глядя ему в глаза, сказала строго:
«Я уже большая».
И следом — мечтательно:
«А знаешь, что самое вкусное на свете?»
«Что, доченька? Наверное, хлебушек?»
«Морхлое яблочко!».
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
