«Запах древесного дыма пробуждает во мне не только заложенную в генах человека тоску по родной доисторической пещере, но и конкретные образы тоже уже, увы, далекого детства. А всплыли они в замусоренной жизнью памяти, когда свое детство проживала моя дочь», — так начинается письмо, которое прислал на конкурс «Семейная сага» газеты «АиФ-Юг» Юрий Богатов из Славянска-на-Кубани.
Труба над хатой: как запах возвращает в детство на юге России
В нашем южном городе снег — экзотика. Так получилось, что Машенька увидела и впервые ощутила его в четыре года. Веду дочурку за варежку в садик: Скрип! Хрусть! Скрип! Хрусть!
«Ой, домик горит!»
Смотрю, куда указывает варежка. В ближайшей хате (их тогда еще немало оставалось у нас) затопили печь. Из трубы вертикально при безветрии вырывался пепельно-серый столб дыма и с жадностью пожирал падающие снежинки, до которых дотягивался. Вкусные! Мы в детстве ловили их ртом, набирали пригоршни снега и ели. Это нахлынувшее воспоминание и стало отправным пунктом моего счастливого и горького путешествия в детство. А унес меня туда дым.
«Машенька, домик не горит, это люди затопили печку, чтобы в хате было тепло».
Стихи в журнале: как почтальон принес счастье в кубанскую хату
Мне четыре года. Сестра на три года старше, уже ходит в школу. Спасибо, хоть разрешала брать ручку и пользоваться чернильницей, давала листочки, на которых я старательно выцарапывал: А, Б, В... Получалось плохо. Бесился, ревел. Хорошо стало выходить, когда случайно увидел, как пишет сосед дядя Сережа. Он все время был дома. А я — когда родители уходили на работу, Люда — в школу. Дяде Сереже поручали «приглядывать» за мной.
И вот однажды я играл во дворе нашей хаты. К соседней, дяди Сережиной, подошел почтальон Корнеич. Он приносил дяде Сереже инвалидскую пенсию, за которую тому надо было расписаться. Сосед подошел к калитке. Корнеич достал авторучку, ведомость. Дядя Сережа расписался. «Ну и что?» — спросите вы. У соседа не было обеих рук. Он оставил их в горящем танке под Прохоровкой. А расписался... расписался, как и все делал, ногой, разумеется, босой. Корнеич вставил ему авторучку между большим и указательным пальцем правой ступни, присел. И дядя Сережа расписался в ведомости.
Почтальон ушел не сразу. Как всегда в таких случаях, они долго с дядей Сережей говорили. Вспоминали фронтовые дороги.
С того момента буквы у меня стали «рисоваться» лучше, чем у Людки. А как стали получаться, начал писать, печатными буквами, стихи. Почему вдруг стихи? Не знаю. Послания мои в журналы «Веселые картинки», «Мурзилка» я запечатывал в конверты, мы подходили с папой к синему почтовому ящику на стене магазина, отец меня приподнимал, и я собственноручно опускал конверты в таинственную и многообещающую щелку. В первый день весны того памятного года Корнеич принес «Веселые картинки». Не положил, как обычно, газеты и журналы в наш почтовый ящик, а позвал хозяев. Мама завела почтальона в хату.
«Ну, где наш поэт?», — раздался с порога бодрый голос Корнеича.
Мы читали вслух по очереди тот самый стишок про ручку-самоучку, напечатанный в свежем номере журнала «Веселые картинки». И рядом с моими виршами действительно была веселая картинка ручки-лентяйки, которая использовала чернильницу как подушку.
Это было мое первое и единственное до сих пор ощущение полного счастья.
«Дядя Сережа, простите!»: как один поступок стал уроком на всю жизнь
Как-то дядя Сережа, чтобы «приглядывать» за мной, не отрываясь от дела, позвал меня к себе во двор. Сидя на табуретке, он ловко орудовал ногами то с рубанком, то с фуганком, изготавливая очередную оконную раму на продажу. Взрослые говорили, что и сейчас дядя Сережа столяр не хуже, чем до войны, то есть когда был с руками, и охотно заказывали ему рамы, стулья, детские кроватки, деревянные кадки.
«Ну, шабаш пока... Перекур!»
Дядя Сережа достал из пришитого внизу штанины галифе папиросу и спички, перехватил коробок пальцами другой ноги, вынул спичку, чиркнул и поднес к уже ждавшей в уголке рта папиросе. Смачно причмокивая, затянулся. Ядовитый дым принялся кусать мои глаза и сверлить ноздри. Слезы покатились градом, душил кашель.
«Это не то, что твой батя слабенький „Север“ шмалит, это настоящий „Беломорканал“!», — хрипло смеялся сосед.
Слова про отца, смех надо мной, удушливый дым всколыхнули во мне такой поток обиды, что я перестал кашлять и реветь, прокричал злобно и бессмысленно:
«Зато он руками курит, а не ногами!»
Дядя Сережа выплюнул недокуренную папиросу, поднялся с табурета и подошел вплотную к мальчику с перекошенным злостью лицом. Я выдержал сверлящий взгляд его то ли выцветших, то ли выгоревших молочно-белых глаз. Сосед, как бы что-то вспомнив, тряхнул головой с копной грязных, нечесанных, перепутанных волос, повернулся и направился в свою хату.
Не знаю, откуда на меня вдруг нахлынула безбрежная жалость. Никогда после, всю последующую жизнь, никого мне не было так жалко. «Что я наделал!» — казнила меня мысль.
«Дядя Сережа, родненький, простите!», — заливался я соленущими слезами, бежал за соседом следом, но уперся лбом в дверь, закрытую изнутри на щеколду.
Рыдая, выкрикивая всхлипами извинения, тарабанил кулачками в запертую дощатую дверь. Не заметил, как вернулась тетя Валя, дяди Сережина жена, вздрогнул, когда она положила сзади на мою сметанно-белую макушку тяжелую ладонь. За спиной у нее стояли перепуганные Алла, Катя, Света, Ира — дочки-погодки. Возвращаясь с дойки коров на МТФ, где она работала, тетя Валя забрала домой из садика девчат.
«Что случилось?», — беспокойно обратилась ко мне соседка.
«Я-я... Он-он... Папиросы...», — бессвязно бормотал я сквозь слезы.
Слезы, как и смех, заразительны. Алка, Катька, Светка, Ирка дружно, в четыре голоса, заревели. А в дверь теперь забарабанила тетя Валя:
«Серый, отопри!»
Дверь не открывалась. Тогда и мы, пятеро ревущих детей, стали в нее бить кулачками. От дрожания дверных досок крючок выскочил из щеколды, и дверь подалась. На собственноножно сделанном стуле за столом, покрытым вытертой бесцветной клеенкой, дядя Сережа пил мутную жидкость из четверти, большой бутылки с длинным узким горлышком. По клеенке катались пупырчатые соленые огурцы. Сосед, разумеется, ногами, подливал себе в объемный граненый стакан, ловко отправлял пойманный огурец в рот.
Мокрое, черно-синюшное лицо дяди Сережи, расплывшееся в улыбке, так поразило нас, детей, что мы вмиг умолкли.
Тетя Валя подалась к мужу, запричитала:
«Сережа, ты же обещал... Напился! Пьяный!»
«Имею пр-право! От-отдыхаю!»
Не осталось хат в родном южном городе. Растут многоэтажки. Давно выросли мои дети. Нет теперь с нами ни одного ветерана той Великой Отечественной войны. Нет на свете моих родителей, нет тети Вали, дяди Сережи... И дым, древесный, я теперь вижу, только сидя у туристского костра. Но и этот дымок бередит рану, подхватывает память и уносит ее в дивную страну, которая была, есть и будет — Детство.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
